Наверх
Порно рассказ - Байки о любви. История девятая
ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ. Рассказывает Гена:

— Моя история — не простая, а с моралью: какая все-таки загадочная, непредсказуемая и, в сущности, относительная вещь — любовь. Никогда не зарекайтесь: любовь подкараулит вас там, где вы ждали ее меньше всего!

С Таней я познакомился на третьем курсе института, когда перевелся из иногороднего вуза — к себе, в свой родной город.

Таня показалась мне совершенно некрасивой: высокая, плечистая, с крупным, выпуклым лицом и большим ртом, который всегда был немного приоткрыт; даже льняная коса до пояса и большие голубые глаза не реабилитировали Таню в моих глазах. К тому же она выглядела старше своих лет: мне казалось, что ей — лет 25—26 (потом оказалось, что я ошибся). Кроме того, она вела себя, с моей точки зрения, совершенно не по-женски: одевалась «без лоска», никогда не носила откровенных нарядов, почти не красилась, не флиртовала, была скромной, застенчивой — типичная «мышка» и «заучка», как показалось мне.

И вот эта «мышка» и «заучка» смертельно влюбилась в меня. А я был тогда типичным донжуаном: всегда был в центре женского внимания, обожал игры на грани приличий, ну и, конечно, секс. Я трахал всех, кто мне позволял это делать, и думал, что живу очень весело.

Влюбленность Тани я заметил очень быстро: на такие вещи у меня был «нюх». Вначале я даже ощутил досаду: последним человеком, с которым я хотел бы переспать, была Таня. Но потом я стал думать, что в этом даже есть какая-то пикантность: выебать самую серую заучку в группе. Секс был для меня пределом отношений мужчины и женщины, и ни о чем другом я не задумывался.

Таня бросала на меня долгие тоскливые взгляды, хорошо мне знакомые; вспыхивала красными пятнами, когда я проходил мимо; навязывалась мне с разными услугами, норовила помогать с учебой, с поручениями... Страстность ее любви возрастала с каждым днем, и над ней уже посмеивались, — а мне, честно говоря, было неловко. Мысль соблазнить Таню еще удерживалась в моей голове, но я понимал, что это будет слишком легкой победой: все равно что вложить руками мяч в ворота, заботливо подставленные тебе под самый нос. Кроме того, мне не то что надоела моя веселая жизнь — я по-прежнему жил в гуще женского «цветника»; просто... в меня никто никогда еще не влюблялся так явно и так сильно. С другой стороны, моя жизнь стала вызывать во мне тоску: бесконечные флирты без перспектив и обязательств, одной приятности ради... Я был уже готов смотреть на женский пол, как на сборище безголовых блядей — и Таня очень неожиданно выделилась на этом фоне. К тому же на ее глазах я стал замечать слезы, а под глазами — темные пятна...

В общем, однажды я пригласил ее гулять. Не знаю, что на меня нашло. Как сейчас помню сочетание испуга и счастья, сверкнувшее в ее глазах, и малиновые щеки... Мы пошли в парк. Я был с ней вначале шутлив, как и со всеми девочками; Таня страшно смущалась, отвечала невпопад, испепеляла меня обжигающими взглядами — и очень скоро, не в силах бороться с собой, стала клонить голову мне на плечо, прижиматься ко мне дрожащим телом и искательно заглядывать мне в глаза; казалось, она ждет расположения хозяина, как преданная собачка.

Никто никогда со мной себя так не вел. Таня растрогала и смутила меня, и я смешался; вдруг мой напускной тон показался мне противным, и я заговорил с ней серьезнее. Обняв ее за трепещущую талию, я расспросил ее об увлечениях — и оказалось, что наши вкусы во многом совпадают. Как только разговор коснулся более-менее серьезных вещей, Таня перестала запинаться, и я с удивлением понял, что она — умный и интересный человек. До того момента я считал таковыми только мужчин.

Прощаясь с девочками, я обычно целовал их в щечку или в губки, но с Таней так было нельзя, и на прощанье я пожал ее горячую, потную руку. Она с силой стиснула мне ладонь, и в меня будто перелилась порция обжигающего тока.

... Мы сдружились с Таней практически мгновенно. Через несколько встреч она была моим лучшим другом: у нас всегда находились неисчерпаемые темы для бесед, и мне было с ней интересно, как ни с кем. Я видел, однако, что она влюбилась в меня еще сильнее, хоть и старалась это скрыть. Доверительность нашей дружбы, растущая не по дням, а по часам, привела к тому, что я почувствовал необходимость поговорить с Таней откровенно. Я был твердо уверен, что не люблю ее — как женщину — но дружба с девушкой, смертельно влюбленной в меня, стала тяготить меня: мне казалось, что я веду себя жестоко с Таней, готовой прямо-таки продаться мне в рабство.

Через три недели после начала нашей дружбы я спросил ее откровенно:

— Тань!... Между друзьями не должно быть тайн. Я вижу, что ты влюбилась в меня.

Что тут было!... Таня побагровела, закрыла лицо руками — и разревелась. Я обнял ее за плечи, утешал, гладил по голове — а она уткнулась мне в шею и шептала: «да, да... да... я люблю, люблю тебя... что же мне делать?...» Я ощутил теплую волну умиления и сочувствия: Таня, вжавшаяся в меня, как страус в песок, была такой близкой и родной, что я сам был готов зареветь.

Вскоре Таня подняла голову, посмотрела на меня заплаканными глазами и сказала:

— Ну вот... ты все знаешь. Что дальше?

Я не знал, что ответить. А она продолжала:

— А я, в свою очередь, знаю, что ты не любишь меня. Это правда? Ведь правда?!... — она снова была готова разрыдаться. Я молчал, понимая, что ей нельзя врать, и не знал, что сказать.

Но вдруг Таня схватила меня за руку и страстным, изменившимся голосом зашептала:

— Давай поженимся. Пожалуйста! Женись на мне!... Тебе будет со мной хорошо. Я обожаю тебя. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Ты будешь свободен, я не требую от тебя ничего. Понимаешь — НИ-ЧЕ-ГО. Только — будь со мной. Женись на мне. Пожа-а-а-алуйста!..

Она умоляла меня, забыв о гордости, униженно и страстно заглядывая мне в глаза; она была готова упасть на колени, валяться передо мной на полу... Я был поражен. Впервые я видел такую сильную страсть — и готов был зареветь от сочувствия. Вместе с тем я помнил, что не люблю Таню. Но...

— А как твои родители? Как они посмо... — начал было я, но Таня перебила меня:

— Я круглая сирота! Понимаешь? Я одна. Никто нам не помешает. У меня есть тетя, но ей до меня нет дела...

— Тогда, — сказал я...

Таня перехватила мой взгляд, снова вспыхнула — и стиснула меня в самых крепких объятиях, в которых я бывал. Стиснула — и тут же отстранилась:

— Прости. Тебе, наверное, противно, что я...

— Нет. Конечно же, нет, — сказал я Тане — и сам нежно обнял ее. Тогда мне больше всего хотелось утешить ее.

Чувства мои окончательно смешались. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни — и в то же время я был по-прежнему уверен, что не люблю Таню. Я убедил себя, что женюсь на ней из жалости и благородства. Таня оставила за мной право изменять ей, и я самым серьезным образом собирался воспользоваться этим правом.

Через месяц мы расписались. До свадьбы я пытался расколоть Таню на секс, но она не соглашалась, хоть и сдерживалась из последних сил. Мне что-то мешало проявлять свою обычную настойчивость, — я просто боялся обидеть Таню, — и пришлось ждать первой брачной ночи. Будучи уже женихом Тани, я несколько раз выебал двух девчонок, тоскуя без секса, — но измена не принесла мне никакого удовлетворения; наоборот, было противно, и я, ничего не рассказывая Тане, решил пока воздержаться от гульни.

Первый наш секс запомнился мне на всю жизнь. Честно говоря, я давно уже мечтал увидеть Танино голое тело, облапать, обтискать его, выебать скромницу и умницу Таню со смаком, чтоб она кричала, как резаная, извивалась подо мной змейкой и обкончалась, подыхая от кайфа... Более того — я признался себе, что это было главной моей мечтой: ни о чем другом я уже думать не мог.

До свадьбы мы с Таней вели себя, как любящие брат и сестра, и даже ни разу не поцеловались взасос — так уж получалось. На свадьбе меня вдруг поразило, какая Таня красивая в белом платье. Я и раньше засматривался на нее: предвкушение свадьбы преобразило ее, она порхала и пела, сияла и светилась улыбками, — и я ловил себя на мысли, что любуюсь ею. Но я по-прежнему считал ее некрасивой, и думал, что любуюсь на нее, как на милого счастливого ребенка.

На свадьбе Таня была настоящей красавицей — даже мне пришлось признать это. Белокурые локоны, слегка завитые, обрамляли ее головку, в которой неожиданно засветилась тонкая женственность: хрупкий носик, огромные лучистые глаза, розовые щеки, взволновано приоткрытые губы... Я сказал ей, что никогда еще она не была так красива, — и Таня расцвела и засветилась еще больше. Я объяснил себе ее красоту удачно подобранным платьем — и счастьем, которое переполняло ее.

Таня не наврала: она действительно обожала меня, и проявляла свое обожание каждую секунду, окружив меня еще до свадьбы такой заботой и лаской, что мне было неловко, — и страстно хотелось отблагодарить Таню.

Я думал так: раз я не люблю бедную девочку — нужно компенсировать ей недостаток взаимности. И я решил доставить ей в первую брачную ночь райское наслаждение. Я решил: посвящение в секс должно быть для Тани самым удивительным и счастливым днем ее жизни; плевать на меня — пока девочка не обкончается не менее трех раз, забудь об удовольствии, говорил я себе.

Тане было 22 года, и она была, разумеется, девственницей. Более того, в наше распутное время она имела весьма приблизительное понятие о сексе. Она только знала, что Это очень больно и очень стыдно. Я, прощупав почву за пару недель до свадьбы, стал внушать ее, что Это совершенно не больно, сказочно приятно, и стыдно только поначалу, — а потом и сам стыд становится приятным; сказал, что она, раз попробовав, захочет заниматься Этим всю жизнь без перерыва. Таня страшно стеснялась этих разговоров, но я надеялся, что кое-что внушил ей.

***

И вот — наступила наша первая ночь. Мы остались одни... Моя новоиспеченная жена, обалдевшая от счастья, шума и смущения, смотрела на меня сверкающими глазами. В них было написано «неужели???» Я напомнил себе свою стратегию — и вдруг понял, что никогда никого так не хотел, как эту голубоглазую скромницу, пунцовую от счастья и стыда. Вот это да! Я приказал себе сдерживаться до последнего — и взялся за ласки с непривычным холодком в сердце.

Вначале я обнял трепещущую Таню и сказал ей: «То, как мы целовались на «горько», была ерунда, показуха. Давай теперь по-настоящему». Я немного приврал: на свадьбе я ощутил обволакивающую сладость нецелованных Таниных губ — и страстно хотел распробовать ее как следует.

... Через секунду мы лизались так, что я возбудился до пределов возможного. Ого!!! Таня оказалась такой страстной, в ней оказалось столько пыла, что у меня все плыло перед глазами. Я хотел только одного: повалить ее — и ебать, ебать, ебать до потери пульса... Но — нет: я взял себя в руки и дрожащим голосом сказал:

— А теперь распакуем подарок, — и стал раздевать Таню. Она сразу ойкнула... но я стащил с нее платье, юбки — и медленно начал оголять ее. Я хотел, чтобы первое обнажение запомнилось ей навсегда — и комментировал каждый шаг:

— А какой у нас животик? Голенький, мягкий, сладенький животик... сейчас мы познакомимся с сисями. Какие они у нас, голенькие сисечки? Ты никогда еще не обнажала грудку... а сейчас — вот, я снимаю вот это... (я потянул за маечку), вот это (расстегнул лифчик), — коснусь язычком твоих сосочков... оближу их, — они набухнут, отвердеют, захотят ласки (в это время я снимал лифчик — сантиметр за сантиметром)... вот они! Какие красивые! Какое чудо! — совершенно искренне говорил я, глядя на Танины груди, пухлые, большие, упругие, трогательные и нежные до умопомрачения, с тугими, темными сосками торчком. — Вот ты и стоишь с голыми сисями, и они у тебя самые красивые в мире... Сейчас мы поздороваемся с ними, — пел я Тане, покрывая поцелуями ее грудь и подбираясь к соскам. Таня дрожала и подвывала; я чувствовал в ней такой мощный жар, что вдохновлялся, как никогда, и боялся только оскандалиться раньше времени.

Точно также я снял с нее трусики: «а сейчас мы поздороваемся с самым интимным нашим местом... самым сокровенным, самым стыдным... между нами нет никаких секретов... (трусики поползли вниз)... гладкие бедрышки, нежные, бархатные... и попа — мягкая моя подушечка! (я развернул Таню задом к себе и целовал ее попу, спустив с нее трусы)... Вот мы и без трусиков... Мы совсем голенькие, на нас нет ни тряпочки... и мы очень красивые, ужасно, невозможно красивые, — пел я Тане, лаская ей все тело со спины, подминая груди и вжимаясь в попу членом, который я успел обнажить. Таня дрожала, выгибалась и дышала тяжело, со стоном; я видел, как сильно она возбуждена. Ничего, все еще впереди...

Я отошел от Тани и сказал: — А теперь повернись ко мне. Давай полюбуемся друг на друга. — К тому моменту я разделся догола. Странно, но я чувствовал что-то вроде смущения перед этой голой пристыженной девушкой, которую я знал только в длинных свитерах и куртках. Таня повернулась ко мне, посмотрела исподлобья мне в глаза... Ей было очень стыдно, и она даже прикрыла груди рукой, — но потом отвела ее.

Голая Таня потрясла меня. Я признался себе, что никогда не видел такого нежного и вкусного тела. Таня была большой, гибкой, упругой; ее изгибы прямо-таки светились чувственностью...

Увидев это чудо, я позабыл про все стратегии и бросился на Таню, как бешеный. Она мгновенно ответила мне; вдруг будто рухнул какой-то барьер, освободивший горячую, неуправляемую волну — и мы отдались дикому желанию, какого я еще никогда не испытывал.

Таня не знала, что делать, но страстно хотела меня — и ласкалась неистово, бешено, как зверь; взгляд ее был безумным, мутным — будто она прыгнула в бездонный омут... Я пощупал Танину пизду — она сочилась так, что сок стекал по ногам; мы сами не заметили, как очутились на кровати, впиваясь друг в друга — и я, обхватив Таню и зажав ей рот поцелуем, вошел в нее. Я думал сделать это осторожно, постепенно, чтобы Тане не было больно, — но не смог справиться с желанием и вломился, ворвался в Таню, как дикий, разъяренный самец. Таня вскрикнула — ей было больно, — но я продолжал яростно разъебывать ее, и уже через пару движений Таня с жаром подмахивала мне. Она была возбуждена так же, как и я, и еще сильнее — желание вытеснило из нее и стыд, и боль, и все на свете...

Я порвал ее целочку мгновенно, вломившись в Таню сразу, до упора; член мой был каменным, как никогда, и я, кажется, достал Тане до матки. Ее пизда так пропиталась смазкой, что дефлорация мелькнула незаметным болевым уколом — и Таня сразу окунулась в настоящий дикий секс. Она была полна мной доверху, до ушей...

Мы еблись, намертво сцепившись телами; мы хрипели, кричали, обгладывали друг друга губами, целовали и вылизывали друг другу все, что успевали... Я был на грани жуткого, ослепительного оргазма, но чувствовал: еще немного — и Таня кончит, взорвется подо мной, — и сдерживался до последнего, призвав весь свой опыт. Я нащупал рукой Танин клитор — для этого мне пришлось окунуть палец в горячий гель — и стал наяривать на нем, заставив Таню выть белугой; я шептал ей: — Ну вот — мы с тобой трахаемся, ебемся; мы занимаемся сексом, настоящим сексом! Ты — голая подо мной, и я ебу тебя, и сейчас заебаю до смерти... сейчас с тобой произойдет Это, сейчас, сейчас — девочка утонет в сладости, захлебнется, умрет от кайфа... сейчас девочка кончит...

Я чувствовал «нутром», ЧТО надо говорить: мои слова заводили скромницу Таню, как самый зверский гипноз, и она стремительно неслась к оргазму. И когда я шепнул ей: — Ой, как сладко, ой как хорошо девочке... ой, сейчас девочка лопнет от сладости... — Танины потемневшие глаза расширились, она хватила ртом воздух, — и...

То, что было потом, я не смогу описать при всем желании. Это было безумие, припадок, истерика наслаждения; мы кончали, всаживаясь друг в друга до боли, — и кричали, кричали, глядя друг на друга мутными глазами; Таня плотно обхватила меня ногами, прижала к себе, выгибалась, как от электрошока, — и надсадно вопила, рычала, сходя с ума от того, что сверкало, растекалось и взрывалось в ней...

Когда все кончилось, мы лежали, не в силах говорить, и только прижимались друг к другу.

Я спросил Таню: — Ну как ты? — и оттраханная Таня вдруг подскочила, взвизгнула — и принялась отчаянно ласкаться ко мне... Она исходила благодарностью за пережитое; всякое стеснение давно было отброшено, и она выплескивала свою страсть ко мне. Мой член моментально подскочил... но, прежде чем сделать дубль два, я уложил Танюшку на спинку — и взялся за ее кровоточащую пизду.

Это было неописуемо: нежная, соленая, терпкая от крови и выделений, ее пизда свела меня с ума, и я впился в нее, как хищник. Таня чуть не подавилась от неожиданного наслаждения; она шептала — «Что? Что ты делаешь? Что ты... ааааааа!» — и выворачивалась наизнанку, подставляясь мне, как бесстыдная сучка; я ебал ее языком, взбивал ей груди, как подушки — и через минуту или две она снова выла в оргазме, умирая под моим язычком. Тут я, конечно, снова вскочил на Таню, полный желания заебать ее, разорвать на клочки — и вспорол ей пизду каменным членом, выплескиваясь в нее до остатка...

Ни о чем подобном я не мог и мечтать. Мы самозабвенно еблись до самого утра, сделав только один небольшой перерыв на сон; я кончил три раза, Таня — четыре. Оба мы обалдели от такой бешеной ебли; под конец ночи Таня что-то бессвязно лепетала, и я даже опасался за ее рассудок.

Да и мне казалось, что я трахался впервые в жизни: никогда и ни с кем я не испытывал такого неописуемого, яростного наслаждения. Странно, но я стеснялся сказать это Тане... Последний раз я вылизал ее пизду под утро. Ее ноги были мокрыми от спермы и выделений; лицо блестело от слез, глаза остекленели от счастья...

***

Утром, конечно, наступило похмелье, и Таня снова сильно стеснялась, — но это уже было неважно. Я мыл ее в ванной, наслаждаясь каждой клеточкой ее умопомрачительного тела, поздравлял ее с первым сексом, рассказывал, какая она сексуальная, как я хотел ее, как мне было хорошо — и Таня была на седьмом небе от счастья. Она никогда не слышала таких вещей про себя; они смущали ее, но и здорово заводили — Таня порозовела, приосанилась, и соски ее набухли, как орешки...

Она была страшно благодарна мне — до дрожи, до слез; она все время говорила, что никогда не ждала такого счастья — и рвалась помогать мне и делать за меня решительно все. Она не давала мне заниматься бытом, она стирала, готовила, мыла, отметая все мои попытки помочь ей; она одевала меня, кормила, завязывала мне шнурки, и мне было очень неловко от такого обожания.

Я старался отдавать ей любовь, как мог, и вкладывал в наш секс всю свою душу, всю фантазию и изобретательность. Мы еблись не переставая; уже на третий день я разъебал Тане попку, и она плакала вначале от стыда и боли, но через минуту — яростно насаживалась на член и выла, как похотливая кошка. В ней обнаружился неистовый темперамент; она была самой потрясающей любовницей в моей жизни — если можно так сказать про законную жену.

Между тем с Таней стали происходить странные вещи. Я давно уже перестал считать ее уродиной, но... Она сильно изменилась, и это отметили все, кто знал ее. Таня порозовела, похорошела, налилась, засветилась... Она стала иначе вести себя — в ней появилась женственность, загадочность, кошачья пластика; правда, она все еще была скромницей и не носила вызывающих нарядов, не вела себя завлекательно, — но того, что с ней произошло, хватило для того, чтобы за ней, как по волшебству, вырос хвост поклонников...

Тогда я вдруг сделал для себя совершенно неожиданное открытие: я был смертельно влюблен в свою жену.

Никогда раньше я не влюблялся; это была именно любовь, страсть — я бредил Таней, я думал о ней каждую секунду, я не мог прожить без нее ни секунды, я звонил ей, писал смс, сбегал отовсюду, чтобы побыть с ней, — и ебал, ебал ее без устали, кончая в нее по четыре и пять раз в день.

Со своей стороны Таня вела себя по-прежнему: была безумно благодарна мне за все и купала в такой заботе, что меня не покидал мучительный стыд и чувство вины. Нам обоим казалось, что мы недостаточно выражаем благодарность друг другу — и мы оба старались вовсю. Может быть, поэтому мы так ни разу и не поссорились...

Сейчас Таня — мать троих детей, роскошная 28-летняя красотка, стройная, обаятельная, умопомрачительно женственная и сексуальная; она ничуть не стесняется обнажиться, если это нужно — на пляже или, к примеру, на конкурсе бодиарта, — не стесняется показывать свои голые фотки друзьям, носит эротичные и изысканные наряды, обожает смотреть со мной эротическое кино (только не порнуху, а именно стильную эротику)... А я — самый примерный семьянин на свете, смертельно влюбленный в свою жену.

Вот такие вещи бывают на свете!

И плюньте на байки, что любовь, мол, приходит только так или эдак: она приходит, как ей угодно, и никого не спрашивает. В этом, наверно, и счастье...

E-mail автора: 4elovecus@rambler.ru