Часть 1. Тетя Валя. Кто не жил в коммунальной квартире, тот не представляет, что это значит. Это отдельный мирок, со своими войнами, перемириями, «нациями — то бишь семьями», разграничениями пространства. Это повторение нашего уродливого мира в отдельно взятом помещении. Вот в такой квартире я и жил, до 20 лет. Мы жили в одной комнате: я и моя мама. Надо признаться, что это была самая большая комната в квартире — 22 квадрат. Было еще три комнаты: 10, 14 и 16 квадратов. Разумеется была общая ванная совмещенная с туалетом и кухня. Кухня была метров 15. На ней находились 4 стола, газовая плита и раковина. Проживали в квартире 6 человек:я с матерью;тетя Валя — работающая официанткой в каком то ресторанчике;дядя Коля — спившийся музыкант;и пенсионерка баба Стюра со своим мужем дедой Геной.Заводилой во всем была баба Стюра.

— Интересно, каким должен быть мужчина, способный понравиться нашей Ольге Николаевне? Более утончённой и интеллигентной женщины не встречал.— Добавь к этому, Миша, что она красавица...— Соглашусь, Серёга. И фигурка у неё стройная. На загляденье!... А ножки... Если начинаю отвечать и взгляд «случайно» опускается на её попку, всё — весь французский забываю сразу... Рашид рискнул за ней приударить. Даже как-то навязался проводить до дома после занятий... Правду говорю?— Да, на эскалаторе попытался поддержать её за спину, но она, как лебёдушка, выскользнула из моих объятий...Колхоз « Сорок лет без урожая». Сельский клуб. Поздний вечер. Мы — четверо лоботрясов — аспирантов, приехавших на неделю убирать картошку, лежим на железных панцирных кроватях и обсуждаем нашего преподавателя французского языка.

... Я вижу, как Вы входите в мой кабинет проктолога, смущаясь и краснея, потому что другой доктор уже назначил Вам мое обследование, и Вы долго шли по коридору из одного кабинета в другой, терзаясь сомнениями. А вдруг там — неприятный и грубый старик, или толстая тетка? Но, открыв дверь, вы увидели доброжелательного мужчину средних лет, приветливо улыбнувшегося навстречу и поднявшегося из-за стола, за которым он что-то писал.На нем был белый халат, сверкавший чистотой; на шее, как это принято у медиков, — стетоскоп. Высокого роста, с серыми и живыми глазами, он внушал доверие и спокойствие.Заперев дверь, я прошу Вас раздеться.

Марк:Карл был в ужасном настроении, и мы с Бонни ждали грозы. Внезапно он поднялся и направился ко мне. Я инстинктивно поднял руку, защищаясь. Карл приказал мне встать на колени, но, прежде, раздеться, Бонни, сжавшейся в углу дивана, он, не оборачиваясь, также велел раздеться.Когда я выполнил его приказ и опустился перед ним на колени, Карл рывком поднял мою голову вверх за подбородок. Я боялся смотреть ему в глаза, так как это злило Карла и он бил меня по лицу. Брат достал из кармана железный собачий ошейник и надел мне на шею. Металлическая пластинка замыкалась ключом, который Карл опустил обратно в карман. — Будешь носить это, пока не заслужишь прощения, — процедил он сквозь зубы. — Прощения за что? — осмелился спросить я.Уже направившийся было к Бонни, Карл замер и резко обернулся.

Дина не знала, что за лающая собака за высоким забором и насколько она большая, она могла всего на несколько малых мгновений увидеть ее глаза или часть тела сквозь щели между деревянными досками, она постоянно прыгала на двухметровый забор, это было все немногое, что она могла увидеть, и потому что забор наклонялся, она считала, что это может быть очень большая псина.Походя мимо этого дома несколько недель и увидев повторяющийся сценарий поведения собаки, она решила, что лучше поменять сторону улицы, по какой она ходила, чтобы избежать встреч с возбудимой псиной.* * *Через много лет, когда она с железнодорожного вокзала пешком шла домой, и ожидаемый сценарий не повторился. Собака не стала лаять, чтобы она могла услышать ее, что все еще узнает ее, как она делала каждый раз, много лет назад, когда она проходила мимо.

Я стою около зеркала и рассматриваю свое отражение. Тело, еще влажное после душа, а волосы растрепаны. Небольшие, это ничего, что они первого размера, острые грудки с приличными по размеру сосками, такие любят ласково крутить мужчины. Красивое лицо с зелеными глазами, тонкая шея, аккуратные, словно точеные руки. Плоский живот, с видимой талией, неширокие бёдра. Тонкая полоска волосиков, на выбритом лобке, и длинные, как говорят, «от ушей» ноги. Небольшие ступни. На фоне белоснежных грудок и подтянутых ягодиц, остальное тело кажется темным. Ну, лето, на то и существует, чтобы загорать, хотя, конечно, этим можно заниматься и в солярии. Очень четкие линии между загорелыми участками кожи и оставшимися девственно белыми. Хотя нет, они местами, словно очерченные по лекалу, а есть и размытые.

Эта история о том, как жить нельзя, о том, как жить стоит, если по-другому не хочется, о том, как жить можно, чтобы выжить... Эта история о самой жизни, без прикрас и преувеличений, без желания жить так дальше, жить вообще, но все же жить.Разлука — тяжелая вещь, она всегда идет по нарастающей. Сначала это просто ожидание, потом скука, потом тоска, потом безысходность, безнадёга, нервозность и, наконец, полное отчаяние. Семь кругов ада, которые в полной мере свались на нашу героиню. Ей пришлось испить эту чашу до дна, но при этом выжить, не изменив себе и ему. Вот эта история.***Уже в прихожей, когда она обулась, а Хозяин развернулся, чтобы снять ее шубку с вешалки и подать ей, она подошла вплотную, нежно обхватила его руками и прижалась всем своим телом к его спине, отдавая всю свою нежность и преданность Ему.

— Так... Что, Вы, там говорили Марфа Израилевна? — обеспокоился Юрий Арнольдович.— По вашу душу, образовалась евреичка, как Вы просили: любвеобильная, с жильём и без видов на проживание в Израиле.— Те-те-те-те, — затетешкался Арнольдович, — Чует моё сердечко. Где-то тут подвох? Где, разлюбезная моя, Марфа Израилевна?— На Вас жидов не напасёшься, — внезапно кажа ядовитые зубы сказала исконная гойка.— Марфа, свет, Израилевна, — ты чучундра стрелы не попутала? Я же тебе денег дал или нет, змея подколодишная? — возмутился до глубины своей души, Юрий, свет, Арнольдович.— Да что Вы такое говорите, Юрий Арнольдович. Вырвалось у меня не поймаешь. Есть такая гойка... Тьфу, евреичка. Бессребреница, спасу нет. Трахается как швейная машинка Зингер. Не пьёт не курит, не ебё... на стороне... На родину предков не рвётся...