Вот уже 10 лет как я не могу налюбоваться тобой. Налюбоваться твоей красотой. Твоим прекрасным женским телом. Любимая! Когда я смотрю на тебя, смотрю в твои глаза, то невольно сердце мое начинает битья чаще. Я вспоминаю наш первый поцелуй. Боже, как неумело тогда я поцеловал тебя. Но почему то именно тот первый я помню до сих пор. Память моя хранит запах твоего тела, твоих губ. И тот восхитительно — удивленный взгляд.Проговаривая эти слова, смотрю в отражение зеркала. Смотрю и любуясь тобой, твоим красивым телом, снимая халат с плеч твоих, обнажая грудь, наливаю в ладони косметическое масло. Согревая его теплом своих рук, начинаю втирать в твое тело. Бархатистую кожу. В отражении дневного света она начинает блестеть.Втираю в кожу, приятно лаская грудь, пропуская сосочки между пальцев.

День медленно подходил к концу. Лик солнца багровел и окрашивал небо в нежно-красные тона. Тонкие неподвижные перистые облака сияли в его лучах. Небесная палитра отражалась в тихих и спокойных водах широкой реки, поверхность которой была гладкой, словно стекло. Противоположная закату сторона неба плавно перетекала от светло-голубого до тёмно-синего цвета. Там ночь уже неотступно устанавливала свои владения.Мелкие пташки переливчатыми голосками тихо пели колыбельную. Дул лёгкий ветерок, заставляя листья деревьев на берегу реки шуршать и похлапывать, словно исполняя аплодисменты певцам. Издалека из-за холма, где располагалась небольшая деревня, порой раздавались людские голоса, восклики, детские радостные крики. На отвесном берегу бархатным ковром росла короткая мягкая изумрудно-зелёная травка.

Этот вечер в середине октября выдался на редкость холодным. Порывы пронизывающего до мозга костей ветра хлестали молодого человека, который пешком возвращался с работы. Время от времени он обхватывал себя руками — ветер с лёгкостью проникал под холодную ветровку. Настроение у молодого человека было паршивым. Улица казалась ему беспросветным тоннелем жизни — без перспективы, без настоящего яркого тёплого света, без денег и надежды... Его окутывало одиночество — обманчиво-уютным с виду коконом, который на деле оказывался обжигающе-холодным. Одиночеством дышали стены домов, не для него зажигавших вечерние огни, одиночество спускалось с бесприютных осенних небес...— Влади?! Влади! — услышал он внезапно за спиной.Голос был ему незнаком.

Сквозь полузабытье она чувствовала, как чьи-то руки обтирают её тело мокрым полотенцем, накрывают покрывалом. в слезах она забылась тревожным сном. Пробуждение было ужасным; она потребовала пропустить к ней служанку, та плача, обняла её. Поплакали вместе. Успокоив друг друга. договорились молчать, не пугать братишку. Когда тот вбежал с призывом поиграть, вышли на палубу. Наблюдая с капитанского мостика за беззаботными с виду детьми, сардар Аяз удовлетворенно отметил, что проблем с этой стороны не будет. Ночью Джию вновь приволокли в соседнюю каюту и все повторилось. Она меньше плакала, по-прежнему молчала, была послушна его ласкам и приказам.

15 ИЮЛЯНечасто я добираюсь до этой тетрадки. Отвыкаю от монологов: жизнь проходит в нескончаемом диалоге с Вэнди, диалоге, который не всегда проговаривается словами, — Вэнди умеет «читать» меня, и я учусь «читать» ее. Штормит который день уже. Сезон бурь в разгаре... А Вэнди, Вэнди — впервые в своей жизни проводит его не в недрах океана, а здесь, со мной, в своем бассейне на Острове Сумасшедших. (Так я окрестил наш новый остров). Что мы делаем? Мы — плаваем, кувыркаемся, возимся, играемся, как малые дети; путешествуем, ныряем, исследуем океан, остров и друг друга; прислушиваемся к ее животику — как ведет себя будущее потомство; лижемся, ласкаемся, ебемся и бесчинствуем до шума в ушах, до одурения, до сумасшествия; читаем, беседуем, мечтаем и просто лежим или плаваем в обнимку, тельце к тельцу...

Всем привет! Меня зовут Катя, и мне сейчас 21 год. Немного о себе: блондинка 175 — ти сантиметров роста, со стройным телосложением, точёной талией, длинными ногами, волосами до середины спины, грудью третьего размера и с аппетитной аккуратной попкой. История, которую я хочу рассказать, началась три года тому назад, в один из тёплых майских дней.Мы отмечали день рождения подруги в одном из кафе нашего города. Когда вдоволь повеселились, начали расходиться по домам, и так как каждой из нас нужно было в свою сторону, то я, в итоге, пошла домой одна. Было уже поздно, и народу на улицах почти не было, плюс, принятый алкоголь снижал чувство страха, и я сокращала свой путь по дворам. Мысли мои были заняты воспоминанием об удавшемся вечере.В одном из дворов ко мне подвалила компания таких же пьяных мужчин. Их было человек шесть или семь.

«Бомбилы» явление не только столичное. Но на таких полустанках их нет, поэтому вопросы по передвижению следовало решать извечным российским способом — посещением буфета вокзала, где можно было найти запоздавшего водителя грузовика или там автобуса. Последнее было бы особо приятно, если учесть температуру воздуха снаружи. Да, зима уже вот-вот как двинет по раздолью российскому! Не разбирая ни города, ни деревни, словно мы все для природы так, если не пустое место, то экспонаты её музея. Есть и хорошо. Не более. А то, что нет денег купить дров, угля или деньги украдены и котельная, вместе с водопроводом, отопительной сетью, не получив достаточного ремонта, после первого же удара морозов прикажет всем долго жить, выпав в технологический коллапс, так это ей всё равно. Она выше этого. Природа, вообще, выше всего.

Макс проснулся в самый глухой час ночи. Он давно не видел снов, потому переход от забытья к реальности был почти мгновенным. Он по-прежнему был в одиночной больничной палате. И его диагноз оставался по-прежнему неизбежным.Было непривычно тихо, никто из больных не шуршал тапками в сторону уборной, не шумели за окном одинокие такси, даже приборы, измеряющие его состояние замерли. Время как будто остановилось. Макс попытался приподняться и увидел Её. Она безмолвно стояла перед его койкой.— Здравствуй — сказал Макс — я ждал тебя. Её голос был тихим, но Макс слышал отчетливо каждое слово. Её голос внушал страх, и некоторое приятное волнение. — Уважаю смелость. Не каждый способен сказать мне это в лицо.— Ты же знаешь, я давно тебя жду. Уже год лежу в этой палате. И жду... — Что ж, я пришла. Есть последнее желание? — Да...