Вечер прекрасный. Свобода — суббота! В баре у стойки стоять мне охота. С рюмкой в руке и с мечтою во взоре Я наблюдаю мельканье прибора,Ловкие пассы руками девицы, Что нам готовит коктейли. Напиться Я не спешу. Вечер длинный — кайфую И наблюдаю картину простую:Стройные ножки за стойкой мелькают, Хочешь — не хочешь, а взгляд привлекают. Стойкий стояк настоялся в штанине, Будто, я ног не видал и в помине. Стало смешно: я стою, он стоит. Я-то трудился, а он, паразит, День сачковал — пусть дуркует. Пока Сяду у стойки. Мечты в облакаПусть унесутся в обнимку с красоткой, Раз уж напала так стойко охотка. Ноги, меж тем, мельтешат и снуют: Радость глазам, и мечтаньям уют.Ноги — как ноги: коленки да икры, А остальное всё юбкой прикрыто. Что там под ней, догадаться не сложно- То, что у всех.

Читаю сейчас перед сном по одной главе «Волшебника Изумрудного города». Очень любил все эти книги в детстве, но видимо многого тогда не понимал. Сейчас же волосы встают дыбом.Посудите сами. Несовершеннолетнюю девочку Элли заносит в Волшебную страну и она сразу начинает с убийства — ее домик давит в лепешку злую колдунью Гингему. Казалось бы, она не причем — это случайность. Пример урагана «Катрина» говорит нам о том же самом. Но тревожный звоночек уже прозвенел.О личности девочки и ее морали многое говорит и то, что ее верный песик Тотошка снял с трупа погибшей серебряные башмачки и Элли с готовностью их надела.

Затеяла генеральную уборку. Редко со мной такое случается, ненавижу уборку, но начинаю, когда хочется отвлечься от мыслей. Протирала пыль на полке с книгами и опять эта тонкая тетрадь прыгнула мне в руки.Дорогой дневник, ну какого хрена ты опять меня дергаешь? Что? Еще одна страница пустая. Заполнить? Ну, хорошо. А потом что? Новая тетрадь... или уже хватит? Давай, договоримся. Сейчас я заполняю последнюю страницу, ставлю тебя на полку, и ты никогда, слышишь, никогда не попадаешь в мои руки.***«Мой Ангел-Хранитель... я снова устала... Дай руку, прошу, и крылом обними... Держи меня крепче, чтоб я не упала... А если споткнусь, ты меня подними».***Сергей, 40 лет, женат, трое детей.— Скажи, ты совсем меня не вспоминаешь?— Ну почему же, я помню о тебе.— Но я тебя все время хочу. А ты вся такая верная...Нас связывают странные отношения.

Город был стар и немноголюден. Редкие ветра проносились над узкими улочками, сотрясая клены-долгожители, вытряхивая их низких туч капельки дождя. По календарю вроде еще не осень, но понятно, что погода не всегда смотрит в «месяцеслов», особенно здесь — на островной Эстонии. Здесь постоянно менялась погода. Тут уже давно привыкли к такому климатическому раскладу. Город Курессааре хоть и являлся неназванной столицей всех эстонских островов, не отличался ни большим количеством населения, ни общей городской суетой. Обычный эстонский древний город с ратушею и замком. В утренние часы на улицах его народу и подавно невелико было. Поэтому нетрудно было заметить неторопливо бредущего по брусчатке высокого худощавого человека средних лет с несвойственной для местных граждан темной шевелюрой.

Алисинья Андреевна сидела в глубоком кресле и меланхолично поворачивала в руках массивную фаянсовую чашку, расписанную замысловатыми синими узорами. Вообще-то в соответствии с когда-то избранным образом ей полагалось пить кофе из маленькой аккуратной чашечки строгого цвета, в крайнем случае шоколад. Но кофе она не любила. Возможно за горечь привкуса или за возбуждающий чувства эффект. Так или иначе в неизменно большой пиалообразной чаше плескался ароматный остывающий чай с аккуратным кружочком лимона, чтобы скрасить грубоватость посуды и подчеркнуть, как она считала, аристократизм напитка.Крупная статная женщина, со строгим взглядом, всегда в закрытом элегантном костюме под горло, с идеальным маникюром и профессионально уложенной причёской в любое время дня и ночи.

Добравшись до отдела и усевшись за рабочий стол, капитан первым делом пробил по всем доступным ему базам и собрал по крупицам всё, что смог узнать об Алевтине. И что в итоге — не судима, не привлекалась, не нарушала, не штрафовалась и т. д., осталось добавить — в порочащих ее связях не замечена — саркастически подумал он. Увлекшись своими мыслями и погрузившись в размышления, не заметил Женьку, вошедшего в кабинет. Женя, взглянув на монитор, очень серьезно спросил: — Что она натворила? — Да ничего, — Андрей выглядел слегка смущенным. — Личный интерес? — приятель выжидательно смотрел на Андрея. — Возможно, — коротко ответил капитан, давая понять, что не горит желанием продолжать данную тему. — Знаешь, я думаю, что если ты и получишь желаемое, очень сомневаюсь,. что будешь чувствовать себя победителем...

Он держал в руках вед­ро с соляркой и тонкая желтоватая струйка жидкости вязкой змейкой про­падала в темной глубине горловины столитровой бочки.— Чертова дрянь, вот же суки, — буркнул человек в ватнике, когда соляровая рептилия вильнула на его ботинок.Первая часть высказывания касалась высококачественной финской финской краски, вторая — всех остальных, у которых «поехала крыша» от этой краски.Но все равно продолжа­лась эта непонятная операция в тайне от всех в холодном и темном форпике — извечном хранилище всех красящих, мажущих и пахучих веществ на корабле.Все события в недавней жизни Алексея были невидимо связаны с этими тремя чертовыми бочками так называемой при­борной эмали светло — желтого цвета или слоновки, как называли этот дефи­цит все моряки.

— Умнейший из умнейших! Мудрейший из мудрейших, красивейший из красивейших, дозволь рабе твоего сердца распахнуть сундук твоего великолепия. Вынь и разверни ковёр любви. Пусть на нём расцветёт цветок... — Люсь, а по короче, можешь? — перебил мою мать отец. — Милый, у нас будет ребёнок!!! — дико завопила Люсьен в телефонную трубку.Угольный порошок, находящийся в микрофоне, задымился синим пламенем и, взорвавшись, разлетелся блестящими искорками по ковру и дивану. А у папы находившемуся, в пяти кэмэ от источника сообщения, лопнула звуковая мембрана в телефоне. Правда, никто при этом не пострадал.По истечении восьми месяцев, на свет появился синюшный комочек плоти, который не орал, как это делают вновь прибывшие в этот Мир. Нет, я не орал — я умирал, ещё не успев родиться. Умирал от асфиксии. Тогда-то я и понял, что торопиться не надо.