Август 11Звонок на сотовый разбудил. Я перед экраном так и уснул не раздеваясь. Как встал, так собственный запах в нос шибанул. С похмелья жуткого, с перекура такого, что кажется, будто даже выдыхаю сигаретным дымом. Противно стало до чертиков. Во что превратился?Трубку взял и поморщился от крика в динамике.— Жевтун, — орал начальник СОГа Тарас, — ты куда пропал? У тебя дело о взятках завтра в суде должно быть, а ты даже обвинение еще не предъявил. Подследственного вечером выпускать придется. И Копытко в командировку слинял. Мне прикажешь за всех вас работать? Эх, на восток бы вас, паразитов, отправить. Там бы попрыгали зайчиками.Ух... меня словно ледяной водой обдало. Я первую волну мобилизации успешно профилонил.— Через час буду, — буркнул в трубку и отключился.

В общем, начиналось все обычно. Утром нас всех собрал директор и вежливо объяснил, что каждый может считать себя свободным, либо уйти в бессрочный отпуск без содержания. Я выбрала второе.Жрать что-то было надо, поэтому, пораскинув мозгами, я пошла перекантоваться в таксомотор. Работенка не пыльная, 50% от заказа — мои. На переднем сидении незатейливо маячит монтировка, в бардачке — травмат. Жить можно, короче.По двенадцать часов за рулем. Спина отваливается, щиколотку сводит назойливая судорога. Нормально, в общем.Он попался мне к концу смены. Тогда, когда я была раздражена до предела и ненавидела весь мир. За день я успела выслушать о болезнях любимых тетушек, узнать, какие котировки на нефтяной бирже, и согласиться, что Сталин — палач.

Я была третьим ребенком в семье, что не сильно мне помогло. Мои родители не были особо богатыми, а проще говоря — были бедными людьми. Место моего рождения — лес Присольд, тихий уголок нашего безумного мира, где правят деньги и интересы богатого люда и нелюда. Меня ждала судьба моего брата и сестры, меня продали в рабство. Именно так, несмышлёную девочку в возрасте восьми лет продали в рабство. Но не стоит думать, что все, так как вы привыкли. Работорговец что уже принял моих старших не забрал меня, как и их. Нам был отведен срок.Давайте по порядку. Столица нашего полуострова — Дворцовый город Сидан. Власть города — гильдии работорговцев, точнее три гильдии. Это наша слава и наше проклятье. Рабы везде рабы и статус у них везде разный, но Сидан уже давно специализируется на рабах для утех господ.

Я чертовски злопамятен. Некоторые могут счесть это недостатком, но я горжусь этим своим качеством. Я никогда никому ничего не прощаю, пусть не сразу, пусть через большой промежуток времени, но я отомщу, тогда, когда этого уже не будут ждать. Нет, я не мелочный подонок, который за каждую незначительную обиду гадит исподтишка целый год, нет, обиды и недоразумения я обычно решаю на месте, кулаком или словом, но вот если какой-нибудь индивид косячит и не кается, окончательно уверившись в своем бессмертии, и у меня нет возможности объяснить ему всю глубину его заблуждения на месте, то тут уже на сцену выходит моя злопамятность...Я запал на нее с первого взгляда, когда она перешла к нам в группу с другого факультета, на втором курсе.

«Я видел много кусков жизни — без конца, без начала, без ясного смысла»Джек Лондон «Тропой ложных солнц»Ниточка— Ничего страшного, это легко, никто не заметит, — она повторяла это раз за разом, — все обойдется, я справлюсь.Она идет по оживленной набережной, вокруг гуляют люди. Ее друзья чуть в сторонке, сзади. Она их не видит, но знает, что они видят ее и ждут, когда она выполнит это задание. Задание, которое она так опрометчиво проиграла в карты. На ней короткая юбочка, босоножки, легкий топик и трусики... Трусики, разрезанные дома сбоку и «сшитые» ниточкой, всего одним стежком. Ниточка завязана на бантик, а кончик лежит сверху юбки. Ниточка совсем тоненькая, ее никто не видит. Не видит ее и она, но знает, что если ее потянуть, бантик развяжется и трусики сползут прямо посреди толпы народа, как бы она не пыталась их удержать.

Мы поженились два месяца назад. И эти два бесконечно долгих месяца — шестьдесят один день — превратились в нудный сериал, которому не видно конца. Боже, как же я от всего этого устала! Кажется, даже щёки ввалились, взгляд потускнел, пропал интерес к жизни. Каждый день одно и то же: в рот, в перед, в зад, в рот, в перед, в зад — какой-то затянувшийся кошмар. Да, и с позами не лучше: снизу, сверху, сзади... снизу, сверху, сзади — и никакого просвета. Правда по праздникам ещё случается повисеть на муже и постоять у стены, задрав ногу. Но это так ничтожно мало, никакого простора для души и тела.Гляжу, муж выглядит ничуть не лучше меня. В общем, тоска зелёная! Но, что делать, делать-то что? Примерно так я рассуждала, очередной раз возвращаясь с мужем из ночного клуба, насмотревшись там до тошноты на стриптизёрш и на похотливые рожи посетителей.

Мучаясь жесточайшим и беспощадным похмельем, на крыльцо избы села Разпиздяйлово вышел поручик Ржевский. Одет он был в потертые гусарские чикры и исподнюю рубаху. Волосы были всклочены, на ноге один сапог, но как и полагается лихому гусару, при сабле и с торчащими усами.— Прошка! Мать твою, подь сюды, мудозвонище! — хрипло крикнул Ржевский, зовя денщика.— Чего-с угодно, ваше благродь? — появился Прохор.— Подай шампанского!— Так нету-ти! Вы ведь ажно третьего дня как все-с выпили!— Ну, тогда водки!— Так вы вчерась все выпили!— Так купи?— Денег нет...— Да что ж ты за изувер-то такой! Неси хоть квасу.— Сей момент!Утолив похмелье и жажду квасом, поручик потянулся, крякнул и всковырнул в зубах. В мешавшем камушке Ржевский с интересом узнал малиновое зернышко.

Любовь — болезнь; тряпье израненных утех; Бастард калек; Гнуснейший червь, грызущий до прорех. Кошмар ночной вблизи её поблек.Не подниму влюбленного на смех: Он болен, бредит, он померк, Он обречён. Часами длится век. На казнь отправлен. Духом ветх.Готов на всё, призрел жизнь без помех, Иллюзию, Мечту, извечный Грех. Любовь — слова, утратившие силу — Когтями вновь Надежду очернила.Опору выбила, как женщина отмстила. > Он так любил. Она любила. Но Клятвам Ложь медовая постыла И блеск. Слова — труха. «Забудем всё, что было».Он и она. Любил. Любила.